ЧЕЧНЯ: СОЛДАТЫ ИГРАЮТ В РЕМБО, ОСТАВАЯСЬ ДЕТЬМИ

Мария Михайловна Белоногова — юрист частной практики. Живет в Саяногорске. В 1995 году была уволена из органов МВД. В 1997 году Саяногорский городской суд удовлетворил ее иск к милиции по защите чести и достоинства. Моральные затраты бывшего дознавателя были оценены в 200 рублей. Недавно вернулась из командировки в Чеченскую Республику, где по заявлениям своих клиентов обеспечивала юридическую защиту судебных исков к министерству обороны о выплате денежного довольствия за участие в боевых действиях.

Своими впечатлениями об этой поездке она поделилась с корреспондентом “Хакасии”.

— Мария Михайловна, видны ли признаки мирной жизни в Чечне?

— Главная достопримечательность всех больших и малых мирных городов, и чеченских в том числе, — неорганизованные торговые рынки. Лотошники располагаются прямо рядом с КПП воинских частей. Наверное, потому что у местного населения наличных денег практически нет. А любой базар это уже признак мирной жизни

Одно мне не понравилось в чеченских рынках. Там можно купить все — начиная от форменного головного убора и кончая подковками для солдатских сапог. Об оружии не говорю, в рознице не встречала.

Горький осадок оставили те прилавки, где лежали для продажи боевые награды вместе с чистыми бланками документов. Покупай, заполняй и носи как заслуженную.

И еще один момент запомнился. Пришлось наблюдать, как трое мускулистых чеченцев строили дом. Вернее, восстанавливали разрушенный. Видно было, что не времянку делают, а толстостенное, капитальное строение. Работают не обращая внимания на сорокаградусную жару, на облака пыли, которые поднимают проезжающие армейские автомобили, БТР и БМП, работают с молчаливым спокойствием и выдержкой, присущими кавказцам. А народная пословица что гласит? Раз люди строятся, значит, думают жить! Это в селении Толстый Юрт видела.

Из цивильной одежды здесь предпочитают спортивный костюм. Облачилась в него и я. В конце командировки решила надеть платье. И почувствовала, что не угадала. Смотрелась, как белая ворона в черной стае.

— А женщин в армии много?

— Есть. У каждой свои причины и оправдания быть на войне. Но те, с кем приходилось общаться в штабах, бежали сюда от безработицы и нужды.

А вообще мирная жизнь здесь так круто замешана на камуфляжной окраске и армейской атрибутике, что очень трудно однозначно провести четкую грань между войной и миром.

— И тем не менее война как-то дала о себе знать?

— В пути от Ростова до Моздока ничего необычного не заметила. Разве что военных было больше, чем гражданских. На аэродроме, пока ждали вертолет до Грозного, тоже все вели себя спокойно, раскованно. Но вот когда построили для инструктажа, как вести себя в полете и в случае непредвиденных обстоятельств, все примолкли, насторожились, тревожно на душе стало. Мне по крайней мере.

Потом в составе колонны попала под обстрел. Испугаться не успела. О внуке почему-то вспомнила в тот момент. Слышу, по колонне передают: “Хакасов обстреляли!” Оказывается, впереди нас в колонне двигался отряд милиционеров из нашей республики. Для меня все кончилось благополучно. А что с земляками сталось, не знаю. Последний “груз-200” в Хакасию, наверное, после того обстрела был. Правда, потом вечером всех родных и святых со слезами на глазах помянула.

В Чечне нет регулярных пассажирских перевозок, передвигаться приходилось на транспорте, который развозил смены блокпостов, выполнял какие-то другие хозяйственные поездки. И обязательно под охраной бэтээров.

— И далеко ездили?

— Грозный, Ханкала, Гудермес, Калиновская, Тусхарой, Шатой, Толстый Юрт.

— У вас сложилось какое-то мнение о чеченцах?

— У меня не было возможности специально поговорить с местными жителями. Но об одной встрече могу рассказать

В одну из воинских частей Ханкалы добралась очень поздно. В военном городке переночевать было негде, и я попросила сопроводить меня в гостиницу, которая была недалеко от расположения части. Дежурили там две чеченки. Объяснила, кто я, откуда и по какой надобности. Женщины, несмотря на то, что было уже далеко за полночь, тут же стали готовить ванну, ужин, постель в служебной подсобке. И потом опекали меня в течение всей командировки. В гости к себе домой приглашали. Сейчас гостинцы сибирские им готовлю, повезу грибки, соления, орехи кедровые.

На железнодорожной станции Прохладная увидела плачущего старика-кавказца. Спрашиваю: “Что случилось?” “Деньги отобрали”, — говорит. “Кто?” “Ребята в военной форме”. Позвала на помощь военный патруль. Старик отказывался идти с нами: “Убьют меня, если покажу”. Еле уговорили. Обидчиков нашли тут же, в привокзальной “кафешке”. Уволенные контрактники оказались. Пьяные к тому же. После короткого мужского разговора они вернули в десять раз больше и беззвучно исчезли.

Боже упаси грешить на всю армию. Я безмерно благодарна нашим военным, которые помогали мне добираться от Ростова до Грозного. Я ведь здесь была впервые, да еще в не совсем обычных условиях. Одним словом, ехала, не зная куда. И потом меня так же заботливо сопровождали и охраняли в разъездах по местам дислокации.

— Да уж… В семье не без урода. Война, экстремальные условия жизни, как рентген, обнажают сильные и слабые черты человеческого характера.

— В нескольких поездках меня сопровождал Миша — солдат срочной службы. Однажды мы сидели, ожидая попутный транспорт. Проголодались. Даю ему деньги: “Купи поесть, что хочешь”. Миша принес кулек с печеньем: “Кушайте, — говорит, — оно вкусное, с начинкой”.

Что с него возьмешь? Мальчик еще!

И вообще меня не покидала мысль, что солдаты срочной службы еще не отошли от детства. И здесь, в Чечне, продолжают играть в войну. Камуфляжная форма, повязка на лбу, перчатки без пальцев, браслет на запястье с группой крови и именем, солнцезащитные очки, в руках автомат, за спиной гранатомет… Рембо, да и только.

Теперь-то я понимаю — война — это работа. Тяжелая работа, за которую и платить надо соответственно.

— Кстати, о работе?

— Ко мне обратились трое участников боевых действий в Чеченской Республике с просьбой оказать юридическую помощь в получении от министерства обороны заработанных денег. Ознакомившись с имеющимися у них документами, поняла, что из Саяногорска это сделать невозможно. Надо было ехать в Чечню. Обыкновенный житейский расчет предстоящих расходов говорил, что поездка на Кавказ из-за троих человек — овчинка выделки не стоит. Тогда я занялась поисками ребят, оказавшихся в аналогичной ситуации. Такие люди нашлись в Бейском районе, Абакане, Минусинске, даже в Дивногорске. Как потом выяснилось, из Сибири в Ростов заезжал еще один адвокат из Новосибирска. Но он лишь возил исковые заявления в суды на территории Южного федерального округа, а бухгалтерией в воинских частях не занимался.

Так вот, когда обозначилась моя личная финансовая заинтересованность, я отправилась в эту поездку. Причем заинтересованность-то какая? Виртуальная! Со слов заявителей! Никто не мог мне точно назвать, сколько же он недополучил “боевых” денег. Я лично держала в руках два журнала учета боевых действий. Не знаю уж, какой из них официальный, но по одному выходило, что одна и та же рота участвовала в боях двадцать дней, а по другому — только девять. Слух о том, что в войсках появился гражданский юрист, который интересуется выплатой денежного довольствия уволенных в запас, обогнал меня. Несмотря на документы, подтверждающие мои полномочия, военные финансисты требовали личного присутствия заявителя. Только случайная встреча с представителями армейской прокуратуры облегчила мое общение с командирами на местах.

В результате таких общений стала проясняться и картина с оплатой “боевых” денег. В общих чертах поясню. Выплата искусственно тормозится в бухгалтериях последней инстанции. Из федерального бюджета все средства поступают в полном объеме. А вот в частях начинаются препоны. То вид расчета не определен. А их три: выплата денег наличными, перевод в банк по месту жительства, выдача книжки вкладчика. Задержка! То адреса домашнего бывшего воина нет. Парадокс! Но опять задержка, которая может продлиться до бесконечности. То с бухгалтерией боевых дней разбираются. Вновь подождать надо. Не каждый выдерживает типично гражданскую чиновничью волокиту. Уезжают. А денежки, и не малые, остаются лежать на счетах воинских частей в банках, выполняют свою главную капиталистическую функцию — делают другие денежки. И никакие жалобные письма, просьбы, запросы с гербовыми печатями здесь не помогут. Даже от Комитета матерей Героев России.

Кому интересно, могу рассказать о деталях подробно.

— А кому это может быть интересно, кроме самих “чеченцев”?

— Не знаю. Но недавно мне пришлось объясняться с сотрудником городского отдела УФСБ. Я давала письменное объяснение военному комиссару Саяногорска, меня приглашали для беседы заместитель главы городской администрации, начальник городского отдела милиции и даже участковый милиционер. Особенную заинтересованность в моей деятельности проявил городской комитет солдатских матерей, по инициативе которого ко мне было проявлено столь пристальное внимание.

— И что? Что надо этим людям?

— Как я предполагаю, хотели объявить меня мошенницей.

Да, у меня есть доверенности от ребят на все представительские услуги. Кроме одной — получения каких-либо денег или ценных бумаг.

Да, я заключила договоры об оплате моей работы в процентах от вырученной суммы. И говорю об этом открыто. Но не тем, кто со мной беседовал, а тем, кто обратился еще за помощью.

Я понимаю, что возить гуманитарную помощь на пограничную заставу — тоже дело рисковое. Дорога — по горным перевалам. Монгольская граница рядом. Всякое может случиться. Но одно дело самому зарабатывать на жизнь. А другое — оправдывать бюджетную зарплату.

Цена инициативы здесь разная, господа! Кто интересуется моей ценой, приглашаю с собой в поездку — скоро я опять отправляюсь в Чечню.

— Удачи вам! Думаю, что будет продолжение вашего рассказа о войне, и не только о ней.

— Очень хочется сделать отчет об этой командировке.

— Кстати, а от первой-то поездки положительные результаты есть?

— Конечно! Первые из обратившихся уже получили свои деньги. Свои — кровные, боевые.

— И большие деньги?

— От 20 до 120 тысяч рублей!

Записал

Анатолий БОЯРОВ