И стало тревожнее. Началось…

2 сентября 1945 года была поставлена окончательная точка во Второй мировой войне. Но подписанию официального акта о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил предшествовало немало событий. Одно из них происходило на Забайкальском фронте в августе 1945 года.

В начале февраля 1945 года в Ялте состоялась так называемая Крымская конференция глав правителей трех великих держав: СССР, США, Великобритании. На ней, в частности, СССР выразил согласие вступить в войну против Японии через два-три месяца после победы над Германией.

Уже в феврале под большим секретом началась усиленная подготовка к маньчжурской операции.

6 — 9 августа 1945 года против Квантунской армии в Маньчжурии СССР открыл военные действия. Советские войска Забайкальского и 1-го и 2-го Дальневосточного фронтов (маршалы Советского Союза Р.Я. Малиновский, К.А. Мерецков и генерал армии М.А. Пуркаев) совместно с войсками Монголии (маршал Х.Чойбалсан) под общим главнокомандованием маршала СССР А.М. Василевского стремительными ударами преодолели силы обороны японской Квантунской армии (генерал О.Ямада), труднопроходимую приморскую тайгу и хребет Большой Хинган и вышли к важнейшим центрам Маньчжурии.

Вся система войск обороны Квантунской армии была парализована. 15 августа в полдень японский император Хирохито объявил о капитуляции Японии. 19 августа началась массовая сдача японских войск в плен.

Аэродром на колесах

Воспоминания забайкальца Семена АГАФОНОВА:

— Я служил в БАО — батальоне аэродромного обслуживания. Это был аэродром на колесах. Мы до седьмого пота тренировались где-то под Кяхтой, офицеры загадочно помалкивали, но все чувствовали: “В воздухе пахнет керосином”.

Однажды вечером — приказ, и в считанные часы наше подразделение превратилось в караван на машинах. Мы не двинулись, а просто спешно помчались в район Халхин-Гола, миновав монгольскую границу. Караван состоял сплошь из новеньких “студебеккеров”. И это не просто бортовая машина, а в заводском исполнении: “студебеккер”-электростанция, “студебеккер”-метеостанция, “студебеккер”-радиостанция, санчасть, штаб, “студебеккер”-кухня, склад с продовольствием, бензовозы и так далее. И при том наш караван с притушенными фарами сопровождала зенитная батарея, танк Т-34, на трейлере — боевое охранение автоматчиков, а впереди скакали монгольские цырики. Остановки краткие, ели на ходу.

На третью ночь к утру остановились. Стало светать. Начальство на “виллисах” с монголами ощупывали степь. Над нами плыли облака вперемешку с каким-то дымом.

— Это не дым, — объяснил монгольский офицер на хорошем русском языке, — это пыль. Там, на Хинган прошли советские танковые армии машин… ой-е-е-е. — И покачал головой. — А Хинган вот он, — и показал кнутовищем в сторону открывшегося перед нами на востоке вздыбленного хребта.

Вдруг команда на построение. Соединение выстроилось, замерло, сгруппировались монгольские всадники. Я огляделся и отметил: молодых в строю мало, все фронтовики да дюжие забайкальцы.

Внесли знамя. Командир соединения зачитал приказ. В нем говорилось, что сегодня, 6 августа 1945 года, Союз Советских Социалистических Республик, выполняя свой союзнический долг, объявляет военные действия государству Япония. Затем несколько жестких напутственных слов и команда: разворачивать аэродром.

И началось… Как на корабле по тревоге, со “студебеккера” сполз трактор-каток и начал утюжить ложе под взлетную полосу. Наша группа стала, как на пожаре, быстро укладывать дюралевые пластины, вбивая штыри в землю, — американская новинка. Часам к десяти серебром сверкнула готовая взлетная полоса сигнальными огнями. Развернулся весь городок, застучала электростанция. Но еще копошились зенитчики, откапывая позицию. Наш разведчик По-2 покружился, помахал нам крыльями и улетел. Что-то будет…

Через несколько часов приземлилось первое звено Илов. И стало тревожнее. Началось…

На другие сутки с раннего утра садились Илы. Легкие бомбардировщики, истребители, заправившись, улетали. После полудня воцарилась тишина. Поджидали японские самолеты. Но ни одного не видели. И наши улетели.

Степь. Стрекочут кузнечики. Прошла ночь. Утро. Позвали на завтрак. Неожиданно команда: сворачивать аэродром. Мгновенно мы превращаемся в муравейник. Считанные часы — и караван ползет на Хинган.

Ha другой день на рассвете в межгорной живописной впадине разворачиваем аэродром.

Бродят клочки тумана. Для нас это плохо. Но разгорелся день, и ни одного самолета: ни нашего, ни чужого. На другой день прилетел и сел разведчик По-2. Летчик Борис прошел в столовую и рассказал о жестоких боях в районе Хайлара, о наших потерях, о том, что на юге разгромлены соединения противника, и почти вся Квантунская армия парализована. Вышел угрюмый командир: оказывается, под Хайларом погиб его младший брат, пехотный офицер.

Дня через два опять свернулись и двинулись на Восток по горам. Здесь помучились. Потеряли один “студебеккер”. Вышли на горную дорогу. Но там пыли по колено. Объясняют: прошли накануне наши танки. Наконец вышли в долину. Развернулись. Рядом китайская деревня, поля гаоляна, приземистые полутемные фанзы с циновками вместо постелей, оцепеневшие взрослые и веселые, полуголые ребятишки. Рядом полуразбитый и пустой поселок японцев. Ни одного человека. Все сбежали. И ни одного самолета. Тишина. В воздухе предчувствие победы.

Говорим командиру, что для нас это не война получилась, а какая-то экскурсия.

Мы подставили плечо, как мощный прифронтовой тыл, как запасной аэродром. В жизни запас хорош, на войне особенно. Вот если бы у нас была в 41-м такая техника, нам бы не пришлось умываться кровью. А что японец? Они точили на нас нож с 29-го, Квантунская армия одна из мощных в мире, один Хайлар чего стоит, а за считанные дни лопнула, как пузырь.

Утром после завтрака приказ на построение. Объявили, что вчера, 15 августа, император Хирохито объявил о капитуляции Японии. Автоматчики тут же стали салютовать победе стрельбой, перепугав китайцев. Засуетились монгольские друзья, и вскоре приготовили прощальный обед с аракой. Цыбики возвращались через Хинган в родную Монголию.

А мы привычно и на этот раз радостно свернули наше хозяйство и потянулись на север, к КВЖД. Там — вагонами в Читу, где я, наконец, увидел противника, японцев. Но уже в роли пленных.

Хайларские сопки

Воспоминания саяногорца Николая ГАРИНА:

— На нашем направлении ночью соединения с ходу прорвали фронт противника. Но как-то получилось плохо: танки и САУ ушли вперед, обогнув сопку, а наш пехотный полк на рассвете застрял, как раз уперся в эту сопку и фактически попал в засаду. Сопка оказалась долговременным в бетонных этажах укреплением японцев с гарнизоном в тысячи человек и мощным вооружением. Мы как на ладони, обстрелянное пространство. И сразу не окопаться, щебенка. Японцы с рассвета открыли ураганный огонь из всех видов орудий. А мы еще приняли бой. И когда опомнились, отошли, потеряли почти половину полка и весь офицерский состав. Сплоховала наша разведка. Но вот появился самолет-разведчик По-2. САУ отозвали назад, вызвали тяжелую авиацию. Разведчик с воздуха заметил, что с тыла в сопку подходит железнодорожная колея и есть проем, ворота.

Авиация стала не просто бомбить, а вываливать крупнокалиберные бомбы в районе этих ворот, — а это железобетонная громада на рельсах. Подошли наши САУ и открыли огонь в район ворот бронебойными и зажигательными. Гул стоял такой, как будто сопка извергалась. Наконец удалось зажечь склады внутри сопки, из всех щелей пошел дым, гарнизон стал задыхаться. И как-то враз сопка оделась белыми флагами. И из всех ее нор повалили японцы в мундирах. Обстрел оборвался, затих, и такая наступила тишина… до самого неба.

Говорят, плененный японский генерал, начальник гарнизона, говоривший по-русски, попросил показать ему командира нашего полка. Но его не было в живых. Подошел старшина, который и командовал за командира и отвел полк назад. Увидев старшину, генерал страшно удивился, что-то пробормотал по-русски, по-японски и упал в обморок.

Воспоминания курагинца Александра ТИХОМИРОВА:

— Мы по девятому году служили на кораблях, были мастерами пулеметной стрельбы, как в спорте.

Нас сняли с кораблей и так, во флотской форме включили в боевые порядки пехоты под Хайларом. Работали мы с пулеметом “максим”. Он бьет кучно, меткость, убойность высокая. И надежен.

Основной фронт ушел вперед, а гарнизон бронированной сопки оказался в тылу и тем не менее отчаянно сопротивлялся. Японские солдаты воспитаны фанатично выполнять приказ.

И вот атакуют они наши позиции, бегут быстро, плотно. Я беру их на мушку по бедрам, веду ствол пулемета слева направо. Вижу, бегущие валятся, валятся. Ствол пулемета остановился в крайнем правом положении. Поднимаю голову, вижу новая волна, снова бегут, уже по трупам, веду ствол пулемета теперь справа налево. И снова валятся. К вечеру атаки прекратились. Ночью вдруг совсем замолчала сопка. Гарнизон получил приказ: прекратить сопротивление.

Позднее я увидел пленных. А каждый гарнизон в сопке — это тысячи. Увидел их организованную посадку в вагоны. Идут строем, идут довольные, разговаривают, даже веселые, что остались живы. Слушают команды своих офицеров. Последним сохранили личное оружие. Охрана пленных символическая. Наши курсанты с винтовками. Японские офицеры внушили своим солдатам дорожить доверием Сталина. Проиграли войну, значит, так было угодно Богу и судьбе.

Муданьцзян — Сунгари — Харбин

Воспоминания забайкальца Ивана МАЛЫГИНА:

— Я командовал усиленной саперной спецротой дюжих молодцов-сибиряков. Все уже мужики, по девятому году служили. В нашем распоряжении находились и лошади, и новая техника… Чувствовали: вот-вот начнется.

Наконец долгожданный приказ: выступать. Направление — через приморскую глухомань, тайгу в сторону Муданьцзяна.

Наша рота впереди. И началась отчаянная работа, именно работа. Днем и ночью. Канадскими и американскими бензопилами валили вековые деревья и устраивали лежневку в просеке. Помогают ребята из морской пехоты. Спим полтора-два часа, едим урывками.

По лежневке за нами ползут по ночам танки, движется целая армия. Рядом, 50 — 100 метров, прокладывают вторую параллельную лежневку, соревнуемся. Когда уже стали выбиваться из сил и как бы потеряли счет времени, вышли из тайги. Оказалось, прошло всего трое суток. Но каких!

Наступило 6 августа. День объявления войны Японии. И тогда наши танковые соединения смело развернулись в “боевые порядки”. Противник был просто ошеломлен появлением целой танковой армии там, где, по всем расчетам, ей невозможно было быть. И тем не менее японцы быстро очухались и организовали мощное сопротивление. Мне довелось наблюдать сражение под Муданьцзяном.

Наше командование, видимо, нарочито и не без умысла построило свои порядки напротив танкоудобной территории. Противник этим тут же воспользовался. На наши позиции двинулась целая армада желтоватых японских бронемашин.

И что же! Я увидел, как на левом фланге, не снижая скорости, навстречу противнику шли наши ИСы (Иосиф Сталин) со 122-миллиметровыми пушками. Экипажи этих Исов — сплошь фронтовики-рокоссовцы. Они стали просто расстреливать японские танки. Снаряды противника не брали вареную сталь ИСов, а наши снаряды пробивали машины японцев насквозь.

По центру и правому флангу подковой шли медлительные САУ со 110-миллиметровыми противотанковыми пушками и тяжелой броней, шли и методично добивали японские машины. Как только ИСы вышли на первую полосу обороны, на укрепления японцев с дотами и дзотами в заросли гаоляна, тут же по этим позициям ударили катюши. Вспыхнул гаолян, загорелись деревушки… Забушевало море огня. И на этот ад еще обрушился мощный артобстрел. Дым застлал небо, солнце поблекло, стало красным.

Рассказывают, ИСы, используя превосходство в скорости, броне и огне, успешно прорвали оборону японцев и оказались в глубоком тылу, парализовав своим появлением весь участок фронта.

Через считанные дни соединения нашего направления вышли к Сунгари. По полноводной реке, как поленья, плыли трупы солдат противника.

Японский колесный пароход, выбросив два белых капитулянтских флага, с трудом ворочал колесами, на них намотались солдатские трупы. Объяснили, что ударная японская дивизия пыталась форсировать ночью реку и ударить нам в тыл. Но авиаразведка их обнаружила. Катюши, а затем Илы просто искрошили все подразделение.

Я впервые увидел ужасное лицо войны…

Император Хирохито объявил о капитуляции. Для японского солдата это стало нравственным, почти религиозным законом. Учитывая данное обстоятельство, наше командование пошло на немалый риск. На Харбинский аэродром был высажен десант, затем приземлились самолеты. Говорят, обошлось без единого выстрела. Единственно, возвратившись с задания, два японских истребителя, увидев наши самолеты на родном аэродроме, тут же совершили харакири: свечой набрали высоту и камнем врезались в землю, взорвав себя. С захваченного аэродрома по городу, наполненному японцами, наша группа военных с охраной дошла пешком до штаба Квантунской армии. Начались переговоры. Самая элитная японская армия капитулировала. Но только через полмесяца, 2 сентября, в Токийском заливе на американском линкоре “Миссури” с участием всех сторон, в том числе советской делегации, был подписан окончательный документ — Акт о безоговорочной капитуляции Японии. На этом закончилась Вторая мировая война. Советским правительством день 3 сентября был объявлен всенародным праздником.

Записал

Юрий ЗАБЕЛИН