Наталья АХПАШЕВА: “Внимает абсолютным слухом невыносимой тишине”

Абсолютный слух — это творчество, а не возле, где-то и для чего-то. Способность, точнее, необходимость поднять из неведомых глубин своей внутренней вселенной, своего подсознания на свет божий Слово, как жемчужину из раковины. “Мы иногда припоминаем днем /его размеренные колыханья/ в глубинах нашей сущности ночной, / где беспокойство смутное томится./ Здесь добрый гений наш и гений злой / скрывают одинаковые лица / … И кто чужой сквозь кожу на виске / морзянкой боли головной мигает / на бессловесном первоязыке, / который только Господь понимает? (Н.Ахпашева, “Вечный узник”).

— Творчество? Ветром наносит! Когда что-то на уровень слова выходит — это всегда из подсознания; оно многомерное, не линейное. Сознание же глупое, как фонарный столб. Поэтому нечто лишь в стихах выражаемо. И тем не менее слово я в буквальном смысле щупала руками.

— Не интригуй до такой степени…

— Первая запись в моей трудовой книжке — “наборщик ручного набора”. Работала со свинцом, слово руками чувствовала: буковка к буковке (я даже могу писать зеркально). Хочешь, назови это “красотой горячего металла”, хочешь — наглядным пособием поэтического восприятия.

— Не профессионализма?

— Профессионализм — это способ зарабатывания себе на существование. В таком ракурсе поэтический профессионализм не приемлем. Моей профессией стала журналистика, причем самоходной. Работала во многих изданиях, больше всего — во “Взгляде”.

— Значит, журналистика сама к тебе “стопы направила”? А ты их куда пыталась ставить?

— Видит Бог, я добросовестно пыталась стать электриком. После школы, правда, была фишка. Моя мама (а она врач, Нина Иннокентьевна Токмашева) отправила меня в Красноярский медицинский институт, где я с легким сердцем завалила биологию, но встретила любовь… Итог “сознательности” — Абаканский филиал Красноярского политехнического (любила математику), так что я — инженер-электрик. Повторю, пыталась быть им, но… помешали публикации в “Советской Хакасии” — поэтическая и журналистская (есть и крестные отец с матерью: Леонид Городецкий и Эльвина Семенова). И этой весной у меня еще один юбилей — 25 лет со дня моих первых публикаций в вашей газете.

— Но далеко не первых опытов?

— Конечно. Стихи писала еще в школе. Кстати, в нашей 11-й абаканской аура какая-то специфическая. Вместе со мной учился Юра Черчинский, а в нашем классе вел язык и литературу Анатолий Кыштымов — тогда практикант Абаканского пединститута. И учителя литературы на уровне — Лидия Игнатьевна, потом Валентина Петровна.

— А какие-нибудь литобъединения?

— Никогда не ходила, не чувствовала такой потребности. Правда, отвезла подборку стихов в Красноярск, на семинар молодых авторов. Там поняла: у меня что-то есть… Опубликовали в “братской могиле” (общем сборнике) “товарищей по несчастью”.

— Волновалась?

— Как и накануне первой публикации в “Советской Хакасии”. Событие. Когда же привыкаешь… Где? Хоть в Москве; в любом виде и количестве — трепета нет ни малейшего.

— А слава? Конечно, понятие расхожее и неконкретное, но все же — влечет?

— Честно сказать, я внутренне не вполне понимаю, что это такое. Напротив, публичным людям трудно. Пусти вот Пугачеву по нашей улице — самое меньшее хоть пальцем, да покажут. Меня же не знают, слава Богу. Отчасти знают, но только имя. Не так давно беседовала с одной женщиной из Ахпашевых. Она с гордостью назвала мою фамилию, а я не созналась, что это я.

— Наташа, в каком-то роде ты при жизни классик. Твои произведения в школе, конечно, “проходят”, а вот в университете изучают попристальней…

— Да, пишут рефераты, курсовые. Достаточно упорно сопоставляют Ахматову и Ахпашеву. Меня это из колеи выбивает. Дело тут, во-первых, в моем собственном отношении к Ахматовой: она то, что где-то там стоит — святое. Во-вторых, пока поэт живет (не дождетесь!), его нельзя оценивать как классика. Его собственная живая личность мешает восприятию его же стихов.

— Но только поэт способен понять другого поэта (особенно классика), образно и многогранно. Позволь, я процитирую для читателей несколько твоих строк:

О Блоке: “С упрямым напряженьем духа, / Опять один во всей стране, / внимает абсолютным слухом / невыносимой тишине”. О Мандельштаме: “Седой подросток, щуплый и угрюмый, / на узких нарах распростертый ниц. / Повис слезинкой страх его безумный / на темных стрелах слипшихся ресниц”. Или (Пастернак): “… И клубятся вслед /неупокоенные тени/ навзрыд не позабытых лет”. Наконец, об Ахматовой: “… прочь от безжалостной собственной славы, избранной, жданной — в свой истинный дом”.

Истинный дом — не только переход, скажем так, в царство Божие. Это внутренняя свобода, причем независимая от обстоятельств и внешней формы?

— Я бы сказала, что поэт, как отчасти наблюдатель со стороны, гораздо меньше зависит от формы, диктуемой социумом. Мерседесы, длинноногие секретарши — это форма, которой деловой человек должен соответствовать, иначе клиенты ему не будут доверять. Алексей Иванович Лебедь в кроссовках на работу прийти не может, а вот я к нему в кроссовках — вполне могу.

— В своем роде форма, такой вот отвоеванный уголок для независимости… А в престижном Литературном институте, где ты училась, что было “формой”, точнее, мерилом отношения друг к другу?

— Единственный критерий — твой собственный талант, больше комплексовать не из-за чего. (Хотя Литинститут — в своем роде некий загадочный социум: мифы, легенды, мэтры… Преподаватели — те люди, по учебникам которых учатся до сих пор.) Видишь ли, талант — вещь сама по себе тяжелая. Я училась заочно, встречались мы друг с другом через полгода, и было очень заметно, кто из нас за это время деградировал… Особо одаренных детей, как и особо неодаренных, можно отнести к “группе риска”. Впрочем, в творчестве “группа риска” пожизненна. Когда проводят конкурсы для детей поэтические, я это плохо воспринимаю: как человек со своим даром справится? За литературой сегодня не оставили идеологического значения (когда писали под диктовку государства), и дети (и не дети) предоставлены сами себе.

— Личным ангелам и демонам?

— Примерно так. Когда я уже была председателем Союза писателей Хакасии, то очень осмотрительно относилась к рекомендациям в Литинститут. Если, допустим, парень однозначно к “группе риска” относится, а у нас он невостребован — пусть едет, хоть заметят его. Если же из благополучной семьи — рисковать незачем, добро и зло уже относительно разложены по полочкам.

— Сегодня “разложить” добро и зло мало кому под силу…

— Рискну сказать, что почти никому. Наше поколение попало на крутые виражи добра и зла. Буквально сразу же, как меня приняли в члены Союза писателей СССР, этого СССР не стало… У дедушек наших была революция, у отцов — Великая Отечественная, а дальше у каждой семьи традиционные “джентльменские наборы” — или герои соцтруда, или диссиденты (как карта ляжет). На нас же свалилось невероятное: что плохо, что хорошо, нам уже в значительно меньшей мере устанавливал социум; в течение поколения мы осознали условность социального диктата и относительность добра и зла, виртуальность добра (ранешное хорошо не есть хорошо, а плохо не всегда плохо).

— И на этом фоне ищем государственную идею?

— Да, но у кого-то она на фоне чувства голода, а у кого-то — расстройства желудка от устриц. Если ближе к литературе, то та, которая формирует идею, идеологию, не может быть коммерческой, она живет во времени. А коммерческая литература (боевики, секс, детективы) живет в пространстве, но не формирует общественное сознание. (Придет время, когда социум станет соображать, что он сам относительно себя очень условен).

— И все же эта “пространственная” литература, выросшая из изломанной жизни, очень даже делает настоящее (пусть не госидею, а настроение социума). Цитирую тебя уже как аналитика случившегося состояния.

А земля теряет небо./ На помойке две вороны./ Приросли чужие пальцы к покалеченной руке. / Я еще ни разу не был / замминистра обороны. / Две вороны делят пальцы / на железном сундуке… Вовсе и не вверх ногами. / Вовсе и вперед ногами. / Упирается ногами в печь Ивашка-дурачок. / Что же там теперь над нами, / если небо под ногами? / Если мы не мы, и сами / ножки вместе и молчок.

— Я бы продолжила как аналитик (все мы на своем уровне аналитики). О какой госидее может идти речь, если в нашем обществе человек перестал быть ценностью. Война, да даже бытовые неурядицы, разборки требуют эмоций: угроза для человека — другой конкретный человек. А когда в дело вступает терроризм (хоть объявленный международный, хоть замаскированный внутренний), человек для другого человека становится чем-то вроде природного катаклизма, он безличен, ему все равно, кого убивать. Мы перестаем смотреть на социум, на общество как на что-то родное, надежное. Теряем возможность в нем жить (не можем обеспечить себя и близких), значит, теряем и обязательства перед социумом (масса — вне его).

— Ситуация не в пользу Иванушки-дурачка…

— Именно поэтому не в пользу и власть предержащих, каких-то конкретных личностей. Эти должны, наконец, понять, что они без окружающих — как нуль без палочки, что нельзя без конца выкачивать недра, души и так далее. Наше поколение, повторю, получило уникальную возможность осознать условность индивидуума и социума. Дело, считаю, не только для психологов, социологов, но и для серьезной литературы, которая через какое-то время сформирует идею. Хочешь аналогию с жизнью, литературой? Тело ограничено в пространстве, а голова (то, что в ней) — во времени.

— “… Когда смотрю спокойно и светло, / как чья-нибудь душа крылами бьется /о вечности непрочное стекло”. И тем не менее ты “предощущениями” не ограничена. Честно скажу, редко встретишь человека с такой четкой способностью “проверять алгеброй гармонию”. Точнее, на равных сочетать поэтическое нечто и острый ум аналитика.

— Комплимент, конечно. Я бы сказала, скорее, о характере: когда не учусь, не узнаю что-то новое, мне становится неинтересно жить. (Стихи — это ты рождаешь саму себя, процесс независимый от повседневной жизни.) “Отмотав” три срока председателем Союза писателей, ушла, когда закончились интерес и приоритеты: у республики нет политики в издании художественной литературы, чиновники устранились от формирования чувства малой родины. Деньги спонсоры дают не по таланту, а тому, кто больше ноет… Короче, в этой должности не осталось для меня конкретного смысла. Нынешняя должность — начальник пресс-службы ХГУ — двойная. То, что я умею, — журналистика, и то, чему учусь, — учеба в аспирантуре, работа над кандидатской диссертацией.

— Зная тебя, предположу, что диссертация — вещь не ради диссертации как таковой…

— Тема ее — “К проблемам художественного перевода с хакасского эпоса”. Это аналитика. Увлеклась (и очень не на шутку) практическим переводом “Хан-Тониса”: авторской интерпретацией Моисея Баинова хакасского богатырского сказания. Вещь мощная. Поначалу работали с Баиновым; переводя, я ощущаю и вкус слова, и его семантические “бездны”. К тому же перевод — это всегда контакт двух социумов — и во времени, и в пространстве, что само по себе интересно. Жизнь вновь обрела смысл. Добрались даже с одним программистом чуть ли не до общеязыковых математических матриц… Началось же достаточно случайно: по просьбе тувинцев перевела несколько фрагментов “Хан-Тониса”. И заразилась.

— Тувинцев?

— Понимаю, о чем ты. Звучит парадоксально, но за пределами Хакасии у меня очень активное литературное существование. Публикуют в Москве, Новосибирске, Томске, Омске, Кемерове, за рубежом. Они без меня уже живут, эти стихи; а то вдруг песню на мои слова напишут… Тулеев, например, мне даже медаль вручил за вклад в культурное развитие Кузбасса (я ее называю “За оборону Кузбасса”) — редкая штучка с точки зрения коллекционера. В Москве выходит подборка в сборнике “Поэты третьего тысячелетия”. (И вот я теперь смеюсь, то ли стать первым поэтом третьего, то ли остаться последним второго…)

— Пресловутое нет пророка в Отечестве? Или сродни тому, как в семье не замечают, что мама поэтесса?

— Слава Богу, не замечают. Для мужа и сыновей Саши и Димы я нормальная жена и мама. Правда, муж (тоже Саша) считает, что у меня как поэта все блюда обязаны-таки пригорать и что-нибудь валиться из рук. Не разубеждаю и с удовольствием скрываю свои кулинарные таланты. Пусть готовят.

— Особенно на юбилей…

— Я же ко дню рождения обязательно делаю подарок себе, любимой — публикацию в газете “Хакасия”, это уже многолетняя традиция. Вроде того, как снова ощутить в своих руках верстатку с набором: буковка к буковке, слово к слову.

— На этот раз подарок тебе сделаем мы: опубликуем в одном из ближайших номеров фрагменты перевода “Хан-Тонис”.

Беседовала

Татьяна ПОТАПОВА