Национальная идея, о необходимости разработки которой столь часто заявляют политические деятели, должна базироваться на прочном фундаменте — осознании обществом своего исторического прошлого. Важен поиск героев, чей пример мог бы стать жизненным ориентиром. Повторяемость поведения людей и созданной ими реальности буквально подталкивает к более активному выявлению (“очеловечиванию”) крупных представителей российского социума, противоречивая деятельность которых оставила неизгладимый след в его развитии.
Главком Конь
Противоречивую известность на страницах отечественной историографии получил один из вождей енисейских партизан А.Д. Кравченко, которого крестьяне почему-то просто звали Конем. Вследствие того, что информация о поведении Кравченко в 1917 — 1918 годах были неполной, а сам он не имел дореволюционного большевистского стажа (и своей деятельностью порой вызывал подозрение в верности коммунистическому режиму), роль его в революционных событиях и партизанском движении то возвышалась, то, напротив, принижалась. Следуя идеологическим установкам, советские историки и мемуаристы длительное время оставляли главкома в тени его заместителя, но большевика П.Е. Щетинкина. И лишь со временем, когда обнаружились сведения о том, что Кравченко, возглавляя партизан, якобы уже находился в рядах Коммунистической партии, его жизнь и деятельность удостоились книги, где личность героя Гражданской войны подверглась значительной лакировке, а ряд эпизодов его жизненного пути — умолчанию. В том же духе написаны о нем статьи в очерковых и научно-справочных изданиях. Напротив, обвиняли советскую действительность в насильственной смерти Кравченко некоторые белоэмигранты и современные отечественные авторы.
Известно, что Александр Диомидович Кравченко родился 3 сентября (по старому стилю) 1880 года на хуторе Бабка Острогожского уезда Воронежской губернии в семье крестьян-середняков. Окончил сельскую школу и сельскохозяйственное училище в Саратовской губернии с получением специальности агронома. С 1898-го — член партии социалистов-революционеров. За антиправительственную агитацию Кравченко арестовывался и два года находился в тюремном заключении. Будучи призванным на военную службу, он окончил школу прапорщиков, но во избежание нового ареста вышел в отставку и уехал в Сибирь (1907). Здесь Кравченко служил кондуктором Манского лесничества, агрономом и чиновником переселенческого управления в Минусинском уезде, стал владельцем хутора в Заманье. В 1914 году после объявления войны с Германией он вновь был призван на военную службу и назначен комендантом Ачинской железнодорожной станции и начальником продовольственного пункта.
Февральская революция (1917) открыла офицеру тылового гарнизона новые возможности для более активной политической жизни и карьерного роста. 5 марта военнослужащие продпункта избрали своего начальника представителем в гарнизонный совет, затем он был выдвинут в Комитет общественной безопасности (КОБ), а 17 марта назначен комиссаром Ачинской уездной и городской милиции. Однако обиженный тем, что собрание волостных уполномоченных избрало на должность начальника уездной милиции другого человека, а комитет не смог организовать материальное обеспечение милицейских органов, Кравченко 15 мая сложил с себя обязанности городского начмиля и вышел из состава КОБа. Ближе к осени он уехал из Ачинска и в дальнейшем заведовал Нарвским пунктом проката сельхозмашин при переселенческом управлении.
Вместе с тем имелась, вероятно, более существенная причина ухода Кравченко от революционных дел и исчезновения из Ачинска. Уже после его отъезда местный совдеп, рассмотрев письмо из Красноярска, требовавшее обыска у Кравченко, счел информацию о его денежных хищениях клеветой. Но, по воспоминаниям ачинских старожилов, он часто и много выпивал, проигрывал в бильярд большие денежные суммы. Впоследствии белые власти, обращаясь в листовках к населению, называли его вором, подлежащим за растрату казенных средств суду и расстрелу. Судя по одному из документов, также исходившему от белых, непосредственная причина ухода Кравченко с комиссарской должности — солдаты уличили своего начальника в продаже частным лицам двух кулей казенного сахара. Согласно воспоминаниям П.П. Петрова, в прошлом председателя Объединенного совета партизан, белая пресса неоднократно утверждала, что Кравченко выступил против колчаковцев не из-за идейных, политических убеждений, а боясь наказания за растрату денег.
В июне 1918 года Кравченко, не зная о чехословацком выступлении, по хозяйственным делам появился в Красноярске. По свидетельству одного из современников, он, в это время будучи далеким от большевизма, приветствовал падение советской власти. Сам Кравченко в неопубликованных записках признавался, что 19 июня он находился в губернском правлении кооперации, где организовался штаб для поддержки белых в захвате города, а лично ему пришлось заниматься изысканием оружия. На следующий день Кравченко как офицер был мобилизован в Енисейский полк, но испросил отпуск для сдачи дел на прежней службе. Тем не менее данный эпизод впоследствии не помешал Кравченко отразить в одном из партийных документов информацию о том, что именно в июне 1918-го он был принят в ряды Коммунистической партии Красноярским подпольным комитетом. Но потому, что это заявление противоречит сведениям в постановлении президиума Енисейского губкома РКП(б) от 6 июля 1920 года о подготовке документов для оформления Кравченко в рядах партийной организации, а также в некрологе, опубликованном главной большевистской газетой, следует согласиться с мнением историка Ю.В. Журова о принадлежности Кравченко к РКП(б) с 1920-го. Судя же по его собственным воспоминаниям, внимание вновь появившегося в Красноярске Кравченко было сосредоточено отнюдь не на подпольной большевистской деятельности: его поразили перемены в жизни горожан, которые он увидел в появлении “массы товаров, рысаков, авто, разодетых женщин и блестящего офицерства”. Пробыв в полку четыре дня, он снова уехал в отпуск, а 3 сентября 1918 года дезертировал из Белой армии.
Восстание в Степно-Баджейской волости Красноярского уезда готовилось группой в основном латышей-переселенцев из деревни Грязная Кирза. По воспоминаниям бывших партизан и самого Кравченко, прибывшие на его хутор в конце октября 1918 года крестьяне, предложив определиться с позицией, пригласили его примкнуть к ним в качестве военспеца. С захватом 9 ноября волостного центра Кравченко присоединился к повстанцам, но командовать ими стал позднее. Главкомом Крестьянской армии он был избран в конце января 1919 года, когда совещание представителей партизанских отрядов утвердило состав Армейского совета и формирующихся полков. Среди повстанческих вожаков находились такие лица, как бывший прапорщик и командир Манского полка К.П. Лидин (Пуляев), кандидатуру которого партизаны предлагали в командующие, или в прошлом фельдфебель-фронтовик и командир Канского полка М.В. Александров, авторитет которого среди восставших крестьян, по мнению Петрова, был выше, чем у Кравченко. Но когда был поднят вопрос об избрании главкома, Лидин находился в лазарете. Канские же партизаны (зная о скептическом отношении своего командира к необходимости в условиях партизанской войны иметь общее командование) согласились с выдвижением манцами кандидатуры Кравченко в качестве главкома, но условно.
Неприязненные отношения между Кравченко и вожаками канских повстанцев возникли еще на совещании, имевшем место в селе Перово 14 декабря 1918 года, где последние, отвергнув рекомендации будущего главкома укрыться в Заманском районе, его несправедливо оскорбили. В дальнейшем отношения обострились настолько, что Александров, обвинив командующего в пустословии и отсиживании от фронта, отказался принимать его в своем штабе. Не выполнив приказ главкома о наступлении на село Ирбейское и будучи обвиненным в трусости, Александров совершил неподготовленный налет на Рыбинское, в котором его бойцы понесли неоправданно большие потери, и вскоре застрелился. С этой смертью, а также неудачей, постигшей Лидина в сдерживании наступающего противника, серьезных соперников у Кравченко на посту главкома больше не оказалось. Однако на состоявшемся после оставления партизанами Заманья чрезвычайном армейском съезде (август 1919) ему пришлось выслушать упреки в безынициативности и отсутствии желания непосредственно участвовать в боевых действиях. За время борьбы партизан с колчаковцами Кравченко в силу капризности, наличие которой отмечали современники, несколько раз объявлял о сложении с себя обязанностей главкома. Но П.Е. Щетинкин, кандидатуру которого он выдвигал в командующие, от избрания на эту должность отказывался. В отличие от Щетинкина, который предлагал идти на соединение с Красной армией или алтайскими повстанцами, Кравченко стремился захватить Минусинский уезд с целью использования его в качестве плацдарма для более масштабной борьбы с белыми. Отношения между ними (в Минусинске) порой обострялись до такой степени, что они разговаривали, как вспоминали очевидцы, с обнаженным оружием.
Приглашенный крестьянами как военный руководитель Кравченко слабо проявил себя в этом качестве, ибо, по наблюдению современника, не обладал необходимыми способностями. Однако, окружив себя толковыми людьми, используя их в своих целях, успешно выступал как организатор. В конечном итоге возглавляемые Кравченко партизаны, оттянув на себя правительственные войска и дезорганизовав тыл, помогли Красной армии в борьбе с белыми. Но впоследствии методы командования Кравченко подверглись критике со стороны бывших перовских и североачинских партизан. Его обвиняли в том, что в заманский период некоторые отданные им приказы якобы привели к ослаблению повстанческих сил, в невыполнении обязанностей главкома при переходе Крестьянской армии в Минусинский уезд и оставлении части партизан во главе с Щетинкиным на растерзание колчаковцам, а также в нерасторопности, из-за которой повстанцам не удалось окружить разбитых под Белоцарском белых.
По-разному освещали современники и человеческие качества главкома. Очерняя облик партизанских вождей, белые газеты сообщали об амурных похождениях Кравченко и Петрова. В свою очередь, последний, вспоминая о трехдневной задержке весеннего (1919) партизанского наступления, также писал о “кияйской свадьбе” — попойке, устроенной штабными для главкома и вызванной с фронта В.А. М-й. Бывшие партизаны вспоминали и другие случаи, когда важные вопросы Кравченко решал под выпивку спиртного. В то же время один из них отмечал, что в личной жизни главком оставался простым, гостеприимным человеком, хорошим товарищем и семьянином. Его, обладающего простой доходчивой речью, считали хорошим митинговым оратором и одновременно демагогом. Как сообщал очевидец, “народ любил его и верил ему”.
Важные свойства политической личности командующего и человека проявились у Кравченко во время нахождения его армии в Минусинске. Судя по воспоминаниям, здесь он, мотивируя свое решение военной обстановкой, отказался поддерживать организацию гражданской власти и, отстаивая принцип внепартийности партизанского движения, пытался запретить легализацию на территории уезда партийных организаций, способных, по его мнению, только внести междоусобную “грызню”. Кравченко разделял принципы принятой на VI Армейском съезде (октябрь 1919) Декларации, провозгласившей главной целью партизанского движения борьбу за “демократичную” советскую власть, то есть власть трудового крестьянства без диктатуры пролетариата. Главком сначала выступал против, но затем согласился с включением в этот документ, где преобладали революционно-демократические требования крестьян, большевистского тезиса о необходимости борьбы за социализм и о признании партизанами власти РСФСР. На заседании Объединенного уездного и городского советов, обсуждавших принятие Декларации. Большевики обвинили Кравченко в осуществлении военной диктатуры и пропаганде эсеровских взглядов. Защищая свободу слова, он предупредил своих оппонентов, что если они будут называть этот документ эсеровской программой, то партизанское командование будет вынуждено ввести в городе и уезде осадное положение. Прения по этому вопросу приняли столь бурный характер, что Кравченко был вынужден вооружиться винтовкой.
4 декабря 1919 года главком, объявив в Минусинске осадное положение, запретил проводить без разрешения Главштаба и Армейского совета митинги, собрания и потребовал ареста лиц, осуществлявших агитацию против партизан и их вождей. Но Кравченко не был склонен сотрудничать и с эсерами. Переданное ему через минусинского кооператора и агронома И.П. Бедро предложение о совместной борьбе сначала с колчаковцами, а затем с Красной армией, содержавшееся в “Записке группы офицеров”, главком отклонил, но и арестовать посланца большевикам не позволил.
Однако обвинения большевиков в стремлении Кравченко к “насаждению собственного вождизма” не были беспочвенными. Оправдывая свое поведение военной обстановкой, главком часто не считался с мнением членов Главштаба и Армейского совета. Более того, выступая на VI Армейском съезде, он вместе с Щетинкиным отстаивал свое право контролировать деятельность и некоторых выборных органов. Но его участники предложили им уменьшить “вольности и капризы” и прекратить самовольное освобождение лиц, находившихся под следствием в специальной комиссии. На IХ Минусинском уездном крестьянском съезде (декабрь 1919) между Кравченко и делегатами, предложившими продать населению для пополнения бюджета советских органов спиртное, произведенное местными заводами, разгорелся новый конфликт. Заявив, что хозяином здесь является тот, кто располагает воинской силой и угрожая взрывом производств, главком отказался делиться спиртным и тем самым вызвал “бурю негодования” у делегатов. В конечном итоге съезд поручил Объединенному совету договориться с партизанским командованием о частичной передаче спиртного в распоряжение гражданских властей. Нахождение в Минусинске закончилось попыткой покушения на жизнь Кравченко и Щетинкина некоего К.Коробейникова.
Между тем неопределенность положения, в котором находился Кравченко, когда его части вышли на территорию, подконтрольную Красной армии, заставляла его укреплять свои вождистские позиции и пытаться оградить партизан от большевистского влияния. Его отношение к большевикам все еще отличалось нетерпимостью. На заседании ревкома Кравченко заявил, что большевизм является “гнойником на теле крестьян”. После митинга в Красноярске, на котором командир Канского полка С. Баталов призывал партизан объединиться с Красной армией, он, сорвав с него красноармейский знак, назвал это выступление провокацией. Но очередная попытка Кравченко подменить принцип выборности командиров их назначенчеством встретила на VII Армейском съезде (январь 1920) сопротивление партизанских вождей.
В соответствии с телеграммой Л.Д. Троцкого от 27 января и приказом по войскам 5-й армии от 30 января 1920 года на базе партизанских частей началось формирование Енисейской стрелковой дивизии. 22 февраля штаб ее во главе с начдивом Кравченко расположился в Ачинске. К этому времени в особом отделе ВЧК 5-й армии уже имелась информация о том, что он не содействовал созданию регулярной воинской части, выражал недовольство появлением среди бывших партизан комиссаров и политработников, “восхвалял партизанщину” и жизнь в Минусинске, где, по его словам, являлся “вершителем судеб людских” и выступал среди сослуживцев как “атаман и покровитель”. 25 февраля сотрудник особого отдела телеграфировал своему руководству, что начдив, по-прежнему отдавая дань спиртному, окружил себя “белогвардейцами” и требует от властей патроны. С поступлением сведений о намерении Кравченко выехать в Минусинск для “объединения партизанских частей” Реввоенсовет-5 решил не медлить с определением судьбы дивизии и ее командира. Несмотря на объяснение начдива, что его поездка предназначалась для подтягивания отставших частей дивизии и организации продфуражных заготовок, с занятием Ачинска особыми отрядами сводной группы Павлова он был арестован (27 февраля). Дивизия подверглась разоружению и роспуску, а 10 человек, не прошедших “фильтрацию” — задержанию.
Александр ШЕКШЕЕВ,
кандидат исторических наук
