Посвящается его детям и внукам
По сути своей Абакан… пустынный город с огромными бестолковыми пространствами, вечно покрытый дымкой, изморозью, если это зимнее время, а из нее (изморози) торчат безобразные контуры пятиэтажек. Унылый пейзаж. Безотрадный. Наверное, поэтому в нем так мало художников… А те, которые есть, не живут долго.
Город стал еще пустыннее, когда умер Капеля — последний из могикан. Племя старых художников — настоящих — вымерло, а новое ветер времени сметает, ломает, корежит. Среди богатой поросли самые жизнестойкие останутся, но и это будет еще не скоро. Веточке надо пробиться сквозь асфальт, по которому елозят машины и топают чьи-то ноги. Редко когда на проезжей части вырастает дерево. О красоте его говорить не приходится, но оно живое, с богатой пышной листвой, в которой щебечут птицы.
Я впервые увидел Капелю в 1981 году на зональной выставке в Красноярске. Совершенно не зная этого художника, почему-то выделил его из толпы участников и зрителей. Перетянутые веревкой башмаки, серый костюм и седая кучерявая шевелюра с такой же седой кучерявой бородой. “Так, наверное, должен выглядеть художник”, — подумалось мне при взгляде на сутулую, длинную, с размахивающими руками фигуру.
Что он объяснял своим собеседникам? Разве так важно? На этом, казалось бы, знакомство закончилось, но спустя какое-то время, год или два, Красноярское художественное училище (КХУ), студентом которого я состоял, на двадцатилетие приглашало первых выпускников. Меня и еще одну сокурсницу отправили к Горенскому и Капелько, чтобы объявить им о том, что их ждут в КХУ на торжественный вечер. Вся наша группа разбежалась с пригласительными билетами в разные стороны — кто куда, кто к кому.
Поднялись на девятый этаж, нам открыл улыбчивый, почти смеющийся, рыжий, заросший, кучерявый человек. Это был Горенский, огромная мастерская которого была забита такими же волосатыми, обросшими людьми. Как выяснилось позже, — приехавшими с Севера в гости. На низком, обширном столе полеживала небрежно куча фотографий, стояла водка и виднелась ливерная колбаса с хлебом и килькой.
Атмосфера родства… Как ее объяснить… Молодой и зеленый юноша, я сидел с широко раскрытыми глазами, глядя на окружающих румяных бородачей, страстно желая поскорее стать одним из них. Но для этого надо пройти школу жизни, выжить в этом асфальтированном мире. А пока приходилось сидеть, как первоклассник, и болтать ногами.
Горенский между разговором со всеми — и с нами, между показом фотографий, на одной из которых, как мне запомнилось, стоял он, заиндевелый, как Дед Мороз, с карабином за плечами, возле могилы какого-то известного полярного путешественника, замерзшего на подступах к Баренцеву морю, — между этими делами он сказал, что Капеля уехал в Абакан. Спустя 20 лет я увидел Горенского на похоронах Капели. Его трудно было узнать. Грустный, маленький человек. Где богатырская стать?.. Где огонь в глазах?..
В 88-м году я волею судьбы оказался в Минусинске и с тех пор поселился в этих местах. В один из зимних вечеров сижу у Сереги Бондина и поедаю лапшу… заходит, а вернее, вваливается, подпирая потолки, большой Капеля… Он заполнил собой небольшое пространство кухни… кряхтя и охая, протянул откуда-то издалека свои крючковатые руки и тут же, протирая заиндевевшие очки, поздоровался. Из-под лохматых бровей смотрели на тебя голубые, хохочущие глаза с прищуром, мудрые и не злые — редкое явление в нашей жизни. Мудрых много, а добрых мало! Как сказал один старичок, случайный попутчик: “Добрых у нас за дураков считают”.
Такое отношение было к Капеле у людей серьезных, обстоятельных — как к чудаку. С иронией и высокомерием поглядывая со своей заоблачной башни, не забывали под разными предлогами тащить картины, а за спиной чесать его же кости. Но речь не о них. Речь о том, что среди бесконечных дрязг, возникавших на почве зависти и других еще малоизученных подводных пороков, Капеля остался самим собой. Помаленьку дошел до гробовой доски, не изменив себе, не изменив людям, сохранив великодушие и благородство души. Камней много, а алмазов мало. Драгоценные камни редки. Приезжаешь сейчас в Абакан — и чайку зайти попить не к кому. Художников много, но подобных нет.
Богатая событиями жизнь позади. Как ее восстановить сейчас? Какую бусинку разноцветную выдернуть, какую рассмотреть на солнце? Всякое событие или вещь в присутствии Феофаныча оживали. Мастерская его, забитая всевозможными вещами, представляла из себя отдельный пласт, наткнувшись на который археологи из далекого будущего могли бы вполне представить себе, чем жила ископаемая ушедшая культура.
Начиная с натирок с наскальных рисунков, продолжая картинами с историческими и современными сюжетами, включая бесконечные натюрморты с банками, самоварами, утюгами и прекрасными цветами, портретами современников и современниц, и кончая обычными потертыми башмаками, выкинутыми на помойку чьей-то состоятельной рукой. И какой-нибудь трубой глушителя от “Москвича”, не говоря уже о разноцветном песке, кастрюлях, самоварах, “каменюках”, бутылках, пробках…
Разве можно перечислить то, что произвела легкая и тяжелая промышленность за последние 200 лет?! А то, что произвели люди своими руками и с помощью станков, об этом и говорить нечего. Вещь, кем-то брошенная, оставленная, забытая, гниющая, заржавленная, обретала и находила свою вторую жизнь в мастерской, напоминавшей гнездо огромной птицы, посидеть в котором и “зарумяниться” с хозяином было ох как неплохо.
Унылым забредешь, подавленным от сложносемейной жизни, всегда тебя встретит Феофаныч — как дед-лесовик, с глазами умными и кроткими… Посмотрит-посмотрит, дымя цигаркой, и покряхтит, доставая откуда-то из каменюк красное вино: “Давай зарумянимся”.
И помаленьку, незаметно душа оттает за неторопливой беседой. И слушаешь, и понимаешь, какой ты, однако, взрослый и омертвелый, разучился смотреть на мир живыми глазами, а может, не умел? Разучился ее любить, а может, не любил?
Что интересного можно увидеть в битом стекле? Пройдешь мимо, и только. Но не таков Феофаныч. Он остановится, посмотрит, отойдет, опять вернется и что-нибудь выберет… корягу ли, перышко сорочье, вязанку проволоки алюминиевой, погнутой, и, любуясь и вертя на солнце, скажет довольный-предовольный: “Смотри, какая загугулина!”
Видеть и находить в жизни то, что не видят другие, — это не просто талант, это дар редкий, почти исчезнувший в наши дни, поэтому дни наши так серы и скучны, или по-другому — пустынны.
Однажды, съездив на родину, на север Томской области, и зайдя к педагогу, открывшей после окончания красноярского училища художественную школу в далеком Колпашево, в разговоре я упомянул о Капелько. Реакция бурная последовала немедленно: “Саня! Неужели ты Капелько знаешь?! Это замечательный художник. Мы, молодые студенты, у него из мастерской не вылезали. Как он поживает?..”
Проходит время. Все как бы остается по-прежнему. Те же улицы… Так же весной пахнут тополя… Но звучит новая, непонятная музыка из окошек. Новое поколение, множество лиц, а знакомых, родных среди них почти и не встретишь. Не выпорхнет, не покажется вдруг из среды пестрых, бесконечно шагающих прохожих Феофаныч с неизменным рюкзаком за спиной — и не удивился бы тому, что встретил его, а удивляешься тому, что не встречаешь.
А дела (или видимость дел) волокут, толкают в спину, закручивают в вихре, и несешься… Куда?! Как бы остановиться, посмотреть на мир добрыми глазами и накрасить добрых, не лукавых картин, простых и ясных как божий день. Прекрасных, где было бы солнце — на одной, а на другой — звезды, а на третьей — цветы!
Александр ТЕРЕНТЬЕВ
