Сегодня в гостях у “Хакасии” Даниил Гончаров — специалист по социальной работе республиканского наркологического диспансера. Про таких, как Даниил Александрович, моя бабушка говорила: “Эх, пропали девчонки!” Высокий, красивый, с умными карими глазами и открытой улыбкой, в свои 25 лет он был бы завидным женихом, но… Но Даниил счастливо женат и воспитывает четырехлетнего сына Давида. Гончаров-младший ходит на танцы (но так же, как и его папа в свое время, без особого желания). Года через два Даниил планирует определить сынишку в спортивную секцию. Тяга к спорту и здоровому образу жизни в семье Гончаровых — наследственная черта…
— Даниил, по утверждению классика, “все мы родом из детства”. Иными словами, в какой семье, с какими традициями растет ребенок, какой образ жизни и мыслей с пеленок впитывает, таким и вырастает человеком. Расскажите о своих семейных истоках.
— Родился я в Красноярске 30 марта 1981 года в семье студентов. Мама училась в торговом институте, папа — в техническом. Окончив обучение, они получили распределение в Абакан. Мне в то время уже исполнилось пять лет. Пошел учиться в абаканскую среднюю школу № 1. Родители прививали мне тягу к прекрасному. С их подачи по году занимался в музыкальной и художественной школах (на баяне “Березку” и сейчас сыграю), ходил на танцы. А в восемь лет сам отправился на стадион “Саяны” и записался в секцию легкой атлетики. Мама была против: ей хотелось, чтобы сын умел красиво двигаться под музыку. Меня же привлекал спорт. Через два года после начала занятий в секции я брал призовые места как стайер. Кроме того, меня привлекали и силовые виды спорта. В конце 80-х в Абакан пришло кабельное телевидение. Фильмы про воинов Шаолиня мы, мальчишки, смотрели не отрываясь, а потом во дворе играли в ниндзя и каратистов. В десять лет начал заниматься рукопашным боем в спортзале МВД. И сейчас со спортом дружу. Зимой с удовольствием на лыжах катаюсь.
— Как при таких спортивных данных вы решили выбрать карьеру специалиста по социальной работе?
— А по-моему, никакого противоречия тут нет. Спорт — одна из составляющих здорового образа жизни. Поэтому обучение в ХГУ, в медико-психолого-социальном институте — выбор осознанный и закономерный. И совершенно не вступающий в конфликт с моими спортивными увлечениями: в большой спорт я ведь не пошел. Учиться мне нравилось, хотя и было непросто. Вопреки расхожему мнению, преподаватели в медико-психолого-социальном институте дают очень хорошие знания, но и требования у них высокие. Сейчас, когда получаю второе высшее, юридическое, образование, могу отметить, что учиться мне легко. И все благодаря великолепной, изначально полученной базе в первом вузе.
Уже на третьем курсе медико-психолого-социального института увлекся темой “Социальная работа в наркологии”. Практику проходил в республиканском наркологическом диспансере. После сдачи госэкзаменов меня пригласили в это учреждение на должность специалиста по социальной работе. Шефство и руководство надо мной взял Михаил Михайлович Музыкантов — заместитель главного врача по детско-подростковой наркологии.
— В чем принципиальное отличие социального работника от специалиста по социальной работе?
— Социальному работнику достаточно иметь среднее медицинское или педагогическое образование, тогда как специалист по социальной работе должен обязательно окончить вуз. Социальные работники, как правило, посещают своих подопечных, покупают для них продукты, лекарства, в общем, опекают. Моя же деятельность состоит из научно-методической и организационной работы.
— Конкретизируйте.
— Учась в институте, я мечтал поступать в аспирантуру. Кандидатскую планировал защищать на материалах, собранных на базе наркологического диспансера. К пациентам диспансера с улицы никогда никого не пустят. Даже студент-психолог может проводить свои тесты, находясь исключительно на практике. А уж долгосрочные исследования можно вести, только работая в данном учреждении. Поэтому, несмотря на весьма невеликую зарплату, я ухватился за эту работу. Специалист по социальной работе занимается методическими разработками программ как для своего учреждения (по социальному профилю), так и для других ведомств и структур, которые так или иначе имеют отношение к нашим пациентам. Приведу пример. В наркологический диспансер, в стационар, поступил мужчина без определенного места жительства. В нашем учреждении после курса лечения (вывели из интоксикации человека) он стал на ноги, начал кушать. Мужчину выписывать надо — а некуда. Положение осложнилось тем, что несчастный из-за паралича не мог говорить и пользоваться руками. Выяснили, что прописан он в Бограде, но с родственниками не живет.
Мужчине необходимо было оформлять группу инвалидности, а сделать это можно только после того, как он пройдет обследование в психоневрологическом диспансере. Везти его в диспансер некому (милиция отказывается, потому что мужчина не представляет социальной опасности для окружающих, а родственников на тот момент найти не удалось). В наркологическом диспансере прошли все мыслимые сроки его содержания (сейчас бюджетные средства выделяются строго на лечение, а не на проживание), а пациента хоть на улицу выписывай. Каким-то чудом нам удалось человеку помочь. И это очень странно: механизмов такой помощи на законодательном уровне не существует. Этот случай стал толчком для получения мной второй, юридической, специальности. Я специализируюсь в конституционно-административном праве, чтобы с точки зрения закона помогать решать проблемы таким людям. Ведь что получается? Исполнилось гражданину 18 лет, и никто ему в общем-то ничего не должен. Проблемы с обучением, трудоустройством, проживанием (если не сирота) каждый решает сам.
А ведь бывают жизненные ситуации, когда человек оступился (совершил кражу), попал в тюрьму, а после отбывания срока у него ни работы, ни жилья. И все опять идет по кругу. Кто должен решать проблемы таких граждан на государственном уровне? Неизвестно.
— Вам в силу возраста, скорее всего, приходится работать с несовершеннолетними. В чем здесь сложность?
— Первая и главная — мы можем напрямую работать с подростком, достигшим 15-летнего возраста. До этого возрастного рубежа, даже если ребенок сам изъявит желание “завязать” с наркотиками и алкоголем, к нам на прием он должен прийти со своими родителями или опекунами.
— А если воспитатели ребенка сами далеки от идеала — пьют беспробудно, себя не помнят?
— В том-то и беда. По закону прием несовершеннолетнего, не достигшего 15 лет, без родителей является нарушением его конституционных прав. И этот факт у меня лично вызывает, мягко говоря, непонимание: ну почему не оказать помощь ребенку 12 — 14 лет, если он в ней нуждается и сам обращается к специалистам? Нельзя, и все. Мы, конечно, рук не опускаем. Звоним в школу, где учится ребенок, обращаемся в комиссию по делам несовершеннолетних и защите их прав, участковому, который курирует участок по месту жительства подростка. Но хотелось бы выполнять свою работу не исподтишка, а открыто, согласно закону.
Вторая сложность в работе с несовершеннолетними (и не только) — убедить их лечиться и изменить образ жизни добровольно. Если человек не хочет лечиться (а это случается сплошь и рядом: жить в дурмане и постепенно деградировать так просто), мы не имеем права его заставить. Типичная ситуация. Приводит мама к врачу сына-наркомана, а он уже в беседе заявляет: “Кололся и буду колоться”. Понимая горе женщины, мы вряд ли сумеем помочь. Ну, снимем мы абстинентный синдром, а парень выйдет из диспансера и примется за старое. Только деньги зря будут потрачены. Другое дело, если подросток сам решил “завязать” с употреблением психоактивных веществ (это и наркотики, и алкоголь, и токсические вещества). Так, на днях к нам пришел 15-летний парень вместе с дедушкой и заявил, что хочет начать жизнь с чистого листа. Врач-нарколог прописал ему курс препаратов. Я как специалист по социальной работе начал составлять социальный портрет личности.
— Что входит в социальный портрет и зачем он нужен?
— Возраст пациента. Семейные аспекты (полная, неполная семья, где и кем работают родители, есть ли еще дети и другие родственники). Учится, работает (или нет) обратившийся за помощью. С какого возраста и как давно употребляет психоактивные вещества.
Вся информация фиксируется при беседе с пациентом и дополнительно перепроверяется: наговорить наши подопечные могут что угодно. После этого я готовлю социальную диагностику. Продемонстрирую на примере пришедшего к нам 15-летнего мальчика, о котором начал рассказывать. Подросток живет с дедушкой и бабушкой. Мать умерла, у отца другая семья. Желание бросить употреблять психоактивные вещества, начать учиться и работать имеется. Прогноз в целом благоприятный. Мы должны помочь подростку наладить взаимоотношения в семье с близкими, подключить к воспитанию отца. Служба занятости по нашей рекомендации поможет ребенку получить работу (хотя бы временную). В ближайшие дни мальчик приступит к обучению в вечерней школе. Теперь самое главное, чтобы подросток не сорвался и не потерял мотивацию.
— Возвращение “блудных сыновей на путь истинный” — дело непростое. Здесь каждый случай — это маленькая победа. Много ли таких побед в вашей практике?
— Немного, ведь работаю я всего год. Но уверен, что, получив юридическое образование, смогу сделать в этой области гораздо больше.
Беседовала
Елена ЛЕОНЧЕНКО
